Читать книгу - "Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов"

рукой, и они с братом пошли к двери. Замок щелкнул, я выключил музыку, и в квартире сразу стало очень тихо. Приключение окончилось. «Ведь это было приключение?» – подумал я.

– Вот ваш телефон, вы его на подоконнике оставили.

– Да, спасибо. Надо такси вызвать.

– У вас машина-то застрахована была? – спросил я, прибирая тарелки и рюмки.

– А-а… да.

– Ну, тогда все нормально. Как же это вас угораздило?

Герда Николаевна, прикусив губу, посмотрела на меня. Я подумал, что спрашивать не совсем тактично, и отвернулся, стал мыть посуду.

– Можно, я покурю на балконе?

– Да курите здесь, я потом проветрю.

Она щелкнула зажигалкой за моей спиной.

– Твоя мама не курит?

– Нет. А почему вы спросили?

Она, наверное, пожала плечами, потому что я не услышал ответа.

– Как ты думаешь, твоего отца раздражает, что я курю?

– Вряд ли… Если он вам сам не говорил.

– А он всегда говорит, если ему что-то не нравится?

Теперь я задумался. Мы стояли друг к другу спиной. Я видел ее отражение в лакированной поверхности черного металлического подноса, который висел сбоку на стене. Она курила, выдыхая в окно.

– Я на тормоз не нажала на перекрестке, проехала на красный свет. Задумалась.

«Ну не о сигаретах же», – предположил я.

– Похоже, твой папа решил вернуться к твоей маме.

Тут у меня чуть тарелка не выскользнула из рук.

– Кто это вам сказал? Почему?

– Никто. Женская интуиция плюс… Он ее любил?

«Вот хорошие вопросы пошли. Разве дети могут это знать о родителях? Любил – не любил, дети этому значения не придают, им это кажется естественным порядком вещей. Я, когда мои родители разводились, удивился. Но не тому, что они разводились, а тому, что мама, решив объяснить мне “все”, сказала педальным, учительским голосом “мы больше не любим друг друга”. Я никогда не задумывался, что это должно иметь значение для них. Они в моем сознании возникли вместе».

– Я не знаю.

Мне вспомнилась свадебная фотография моих родителей. Лучше всего на ней получился дедушка в военном кителе. Обе бабушки, тогда еще не старые, стояли с косыми улыбками на паспортных лицах, в нарядных, вышедших из моды платьях, открывавших крупные крестьянские колени. А мама в длинном платье до пола и в фате, с высокой прической, похожая на манекен из магазина.

– Он вчера отправил мне сообщение, что задержится еще на неделю. Не позвонил. А сегодня вообще не взял трубку, – сказала Герда Николаевна.

Я не знал, как отнестись к этому. Для меня уже не имело значения, живут мои родители вместе или врозь. Другое дело – Маша…

– Так он вам сам этого не говорил? Ну, что он решил вернуться…

– К твоей маме?

– Да.

– Нет.

– Чего же вы зря волнуетесь? Он бы вам прямо сказал.

Я сам был в этом не уверен, сказал просто, чтоб ее утешить.

– Да? – оживилась она. – Он ведь прямой человек. Я чувствовала, что так не может быть. Интуиция мне подсказывала.

Я так понял, что у Герды Николаевны было две интуиции, одна работала за, а другая против.

– Конечно, – сказал я. – Знаете, возьмите эту вазу, она ведь вам понравилась.

Герда Николаевна покачала головой: «Спасибо». Она печально улыбнулась и на прощание сжала мне запястье. Руки у меня были мокрые после посуды.

Когда за Гердой пришло такси, все как бы кончилось еще раз. Так бывает в музыке. Я смотрел сверху, как отъехала от подъезда машина с шашечками на крыше. Конечно, может быть, это было другое такси. Вниз пролетел камень, но расправил крылья и скрылся за углом дома. На подоконнике в пепельнице осталась забытая пачка сигарет Vogue. Мне показалось, что все это уже когда-то было со мной.

Собираясь на тренировку, я еще раз вспомнил о своих сапогах. И оказалось, что для меня они были важнее того, что Алмас отправлялся в тюрьму, Герда Николаевна разбила машину, мой папа мог восстановить союз с мамой. «Что бы ни случилось, а сапог мне уже все равно не вернуть», – подумал я, застегивая молнию.

Вот так и закончился этот день. Я вспомнил свое утреннее настроение. Все оказалось не так. То есть именно так, как всегда бывает. Наперекосяк, напрасно и глупо. Почему так устроено? Почему это общий закон? Так у всех или только у меня? Вдобавок зря прогулялся, тренировку отменили. Тренер заболел. На обратном пути видел во дворе Баллона с Жустиком, крикнул им «привет!». Хотел подойти, они мне даже не кивнули, отвернулись в сторону. Вот на что они обиделись?! Что я их вчера сдал? Допустим, хотя они ничего не потеряли. Зачем я их сдал? Ради правды? Почти. Чтобы не ехать к этим бомжам? Отчасти. Чтобы поставить Хана перед выбором и отомстить ему за Лизу? Да. Так ведь никто этого не понял. И не поймет. И Лиза никогда не узнает. И сам Хан уже не помнит об этом. Мне казалось, что я поступаю правильно. А что вышло?

И вот тут я вспомнил тогдашние папины слова о том, что победитель не получает ничего.

Дома я наткнулся в прихожей на пакет. Хан впопыхах не забрал свой фонарик и шокер. Я запнул под вешалку у входной двери.

В квартире было пусто и прибрано, все как я оставлял, уходя, но мне казалось, будто на том стуле все еще сидит Алмас, а у окна возле пепельницы стоит Герда Николаевна. Они еще не выветрились, как призраки остались. Ваза поблескивала на столе. Мне она совсем перестала нравиться. Потому что перестала быть сама по себе, а связалась у меня в голове с этим идиотским днем. Может быть, ее можно продать?

Тут зазвонил телефон. Лиза спросила, чем я занимаюсь.

– Сам не знаю. Приходи в гости, у меня для тебя небольшой подарок, – сказал я, глядя на вазу.

И она очень легко согласилась. Сказала просто: «Приду». Я подумал, что смогу ей все рассказать. Ей будет весело. Мне казалось, что Лиза должна «принять мою сторону». Но я понял, что не смогу рассказать ей откровенно некоторые «истинные причины» своих поступков. Или смогу? Но такой откровенностью я, получается, подставлю Хана и окажусь треплом, который жалуется на приятелей своей девушке. Нет, нельзя говорить Лизе, за что я хотел отомстить Хану. А без этого будет непонятно, почему я типа «сдал» своих парней тогда. Проклятые головоломки! Я опять вспомнил, как Баллон с Жустиком отвернулись, когда я окликнул их во дворе.

Не зажигая света, я сидел в кресле, смотрел на городские огни. Где-то пускали фейерверк,